Скоро Наадым - праздник, где чествуют тех, кто кормит. О чабанской доле сказано много: подъём затемно, отбой затемно, выходных не бывает, отпуск -только если кто-то подменит. А погода здесь - главный начальник, который не спрашивает разрешения. И всё же эти люди не дрогнули. Продолжают дело предков.
Сегодня наш рассказ о Геннадии и Долаане Саая. Чтобы просто доехать до их стоянки, мы прошли огонь, воду и, кажется, все медные трубы бездорожья. Дорога туда - не дорога, а пунктир на карте. Место зовётся Час-Адыр. До Эрги-Барлыка 80 километров. Реально ближе Саглы Овюрского района, только вот пути к нему нет совсем. Можно верхом по-старинке, на лошади. Но тогда будь готов: в таёжной тишине за поворотом может ждать медведь, волчья стая, а то и вовсе топкая неизвестность, где легко потерять не только тропу, но и себя.
И вот какая деталь бросается в глаза: в Саглы почти каждый второй носит фамилию Саая. Это не случайность. Это люди, чьи корни отсюда, из Час-Адыра и окрестных угодий, где земля помнит шаги предков. Ещё 20–30 лет назад здесь кипела жизнь: чабанские стоянки лепились одна к другой, а на склонах колыхались отары овец, коз, стада коров, табуны лошадей. И отдельная гордость - яки. Их держали все. Все без исключения.
Сегодня же Час-Адыр - это место, где время остановилось. Тайга, туманы, бесконечные горы, похожие на Альпы, но без следа цивилизации. Только Альпы давно изучены вдоль и поперёк, а здесь до сих пор чувствуешь себя первооткрывателем. Воздух здесь как эликсир. Через 15 минут ты забываешь о городе, о суете, о времени. Лёгкие расширяются, мысли замедляются, и ты понимаешь, это не просто природа. Это сила. Место силы, за которое столичный житель отдал бы многое.
И как горько осознавать, что сегодня эту огромную, дышащую тайгу, продолжают хранить всего пара чабанов. Зимой здесь, в Час-Адыре, остается только одна семья - чета Саая. Все остальные фермеры на холодное время откочевывают поближе к людям, к дорогам. Их можно понять: тайга ошибок не прощает. Но я смотрю на Долаану Дакыловну и спрашиваю прямо: почему бы и вам не поступить так же? Почему не спуститься с гор хотя бы на зиму? Она вздыхает, смотрит куда-то за горизонт и отвечает не сразу. Словно собирает в ладонь все доводы, накопленные годами.
— Кочевка для скота - это не просто перегон. Это шок. Для них смена пастбища как для нас переезд в другую страну без языка. А наши корни, наши предки веками пасли скот именно здесь, в этих распадках, на этих лугах. Это не просто трава, это родовая земля. Если мы уйдем, велик риск потерять животных. Они тоскуют, болеют, худеют. Здесь же благодать, вы сами видите: разнотравье, чистая вода, воздух, от которого кружится голова. И мне самой душа не лежит покидать этот край. Но с каждым годом я все чаще ловлю себя на мысли: «Пора». Зимой оставаться страшно.
Она делает паузу, и я слышу в ее голосе не только тревогу, но и усталость.
— Смотришь весной, а в кошаре уже медведь наводит свои порядки. Будто к приезду готовился, проверял, всё ли в целости. А летом выйдешь, глянешь в сторону тайги а он стоит, медведь, и смотрит в упор. И у меня внутри будто голос звучит: «Как у вас дела, хозяева? Я же потом приду, вы уж постарайтесь, скот не жалейте, откармливайте». И я знаю, это не фантазия. Это диалог без слов. Раньше, когда стоянок было много, когда по склонам дымили десятки аалов, хищники держались подальше. А теперь они знают, мы тут одни. И наведываются без стука.
Именно из-за этого, говорит Долаана Саая, они и отказались от яков. Красивых, могучих, но слишком рискованных.
— Як он гордый, свободолюбивый. Если овцы или коровы пасутся у самой стоянки, то яки норовят уйти в самые дебри, в глушь, где ни ветки, ни тропы. А там их уже ждут. Волки и медведи знают, зачем гоняться за зайцем или косулей, если як сам идет на обед? Ты растишь его годами, отдаешь душу, а он в один миг становится добычей. И это самое обидное.
А еще, добавляет Долаана с горькой усмешкой, есть хищники на двух ногах. И те любят яковье мясо. Як был приманкой и для зверя, и для вора.
В разговор вступает Геннадий. В его голосе спокойствие человека, принявшего трудное решение:
— Когда мы продали последних яков, нападения прекратились. Как по волшебству. Ни скотокрадов, ни медведей, ни волчьих стай. Мы с супругой выдохнули впервые за много лет. Посудите сами, кому охота лезть сюда, по этим дорогам, через тайгу, через перевалы, ради барана или коровы? Овчинка выделки не стоит, как говорят. А яки те были ценой. Игрой, ради которой рисковали. Их нет, и игра закончилась. Мы остались здесь, на земле предков, но убрали то, что делало нас уязвимыми. Теперь мы здесь сами по себе.
И с этим трудно спорить. За годы работы я объездила, наверное, пол Тувы, но такие дороги, пожалуй, отдельный вид спорта. Экстрим. «Американские горки» отдыхают в сторонке. Каждая поездка сюда как лотерея, вытянешь счастливый билет или нет. По этому бездорожью всерьёз могут пройти только вездеходы да легендарные УАЗики-«буханки», и то с большой натяжкой, с молитвой и запасным мостом в багажнике. Но главное - за рулём должен сидеть человек, который знает здесь не просто каждую кочку, а каждый камушек, каждую корягу, каждую тень от сосны. Иначе поездка рискует стать не просто последней в этом сезоне, а последней в принципе.
В советское время дороги были получше, потому что стоянок было больше, жизнь здесь кипела, тракторы и грузовики ходили регулярно. Сейчас это почти забытый край, отрезанный от большой земли. Но, как говорится, у медали всегда две стороны. Именно из-за этой труднодоступности тайга здесь сохранилась в своём первозданном величии. Браконьерам сюда не пробиться, не та игра стоит свеч. Любителям шашлыков с палатками тоже. Цивилизация со своим мусором и громкой музыкой сюда просто не доползает. Час-Адыр остаётся островком дикой, нетронутой красоты. Но для тех, кто здесь живёт и работает, эти же дороги - сплошной минус. Каждый мешок муки, каждый баллон газа, каждое лекарство для скота достаётся ценой невероятных усилий.
Геннадий Монгенович смотрит на горы, щурится и говорит негромко, но твёрдо:
— Как бы я хотел, чтобы сюда снова вернулась жизнь. Та, прежняя, многоголосая, с дымом от множества аалов, с мычанием и блеянием. Но времена идут, и они другие. И знаете, я замечаю удивительную тенденцию. Молодых ребят, которые интересуются животноводством, становится всё больше. Раньше все рвались в города за огнями, за шумом, за «лучшей долей». А сейчас маятник качнулся в обратную сторону. Предки, понимаете, зовут. Не мистически, а реально через землю, через воздух, через чувство, что в городе ты быстро сгораешь, выдыхаешься. Экология, суета, вечная гонка, и ни капли покоя. А тут простор. И правда.
Он замолкает на мгновение, поправляет пояс, и продолжает уже с улыбкой:
— Мы помогаем молодым чем можем - советом, опытом. Да и государство сейчас подставило плечо: программы, гранты, стартапы. Тот же социальный контракт, люди берут его и покупают скот. Выходит, что начинать можно хоть с нуля. А дальше всё в руках человека. Если трудолюбивый, если голова на месте, то вырастит поголовье. Будут потери, обязательно. Это скот, а не заводской станок, здесь не бывает без падежа, без болезней. Но опыт, он как мозоль нарабатывается только через дело. В животноводстве точно так же. Главное не отступать. Упал? Встал. Потерял? Начни заново. Земля-то никуда не делась.
Сами супруги потомственные животноводы, и их история началась задолго до того, как они стали хранителями этой тайги. Всё завертелось в 1988 году. Молодой Гена, только что отслуживший в армии, бравый, с широкими плечами вышел на улицы Эрги-Барлыка и увидел её. Длинноволосую красавицу с глазами, в которых можно было утонуть.
Конечно, они знали друг друга раньше, в селе одна школа, куда денешься. Долаана была младше на класс, носила две косички, ходила с портфелем и в школьном фартуке. Но армия, как известно, меняет мужчин. А вот женщиной она стала именно тогда. Геннадий смотрел и не верил своим глазам: перед ним стояла не прежняя девчонка, а настоящая лебедь , ну прямо как из того старого советского мультфильма, где царевна плывёт по реке. Дыхание перехватило. А дальше как в кино: ухаживания, долгие разговоры, взгляды, от которых внутри всё переворачивается. Так и появилась новая ячейка общества. А через год появился их единственный сын. Растили его, не бросая дела: всё так же пасли отары, встречали рассветы в седле, учили малыша азам скотоводства. И до сих пор они в строю.
Их можно смело назвать «Последними из могикан», тут реально много общего с книгой Джеймса Фенимора Купера. Геннадий как Чингачгук, только без перьев и томагавка, зато с добрым сердцем и стальным характером. Он справедливый, верный, с ним друзья чувствуют себя за каменной стеной. Он хранит традиции, чтит предков, и при этом умелый воин, только воюет не с людьми, а с волками и медведями, когда те приходят за скотом. Хладнокровие в таких схватках - необходимость. Среди своих - чабанов и таёжников, его знают как Генаку. Если кому-то нужна помощь, он без разговоров отправляется в путь, даже ночью, даже в метель. Тайгу он знает как свои пять пальцев. В любой чащобе найдёт дорогу, выведет заблудившихся, успокоит. Журналистов не боится, с ними разговаривает запросто, с удовольствием делится не только бытом, но и тем, что уходит легендами, мифами, историями о Час-Адыре и соседних урочищах. Он - живой архив этих мест.
И вот, в один из таких разговоров, Генака упомянул о шахте. Я сначала пропустила это мимо ушей, ну шахта и шахта, маловато ли чего было в тайге. Но интуиция журналиста подсказала: здесь что-то есть. И мы поехали. Расстояние - километров пятнадцать от стоянки. Когда мы добрались до места, я в прямом смысле попала в параллельный мир. Июль, жара под тридцать, и вдруг из неоткуда, из густой зелени, доносится дыхание зимы. Настоящее, ледяное, с морозным налётом на коже. Я сначала подумала, что у меня солнечный удар, но нет. Передо мной зиял проём, из которого валил холодный пар. На улице +25, а внутри , почти -25, как в морозильной камере. Фантастика чистой воды. Спускаешься, и попадаешь в советское прошлое. Это был золотой рудник, работавший в середине XX века. Рядом, говорят, даже была своя взлётная полоса - поляна, куда садились вертолёты, вывозя драгоценный металл. Но золото кончилось, так утверждают старожилы. Или, может, оно просто кончилось для тех, кто его искал? Но проём не засыпали. Оставили. И теперь у чабанов есть уникальный холодильник посреди дикой тайги, без электричества, без компрессора, просто подарок от природы и бывших старателей. Сюда они привозят молоко, мясо, сметану, и оно не портится неделями.
Пятнадцать километров для нас, жителей городов, привыкших к магазину за углом, это почти подвиг. Для Генаки и Долааны «рукой подать». Когда твой рабочий день бесконечные переходы по горам и долам, когда ты скачешь за отарой по распадкам, пятнадцать километров - просто прогулка.
Стою у входа в эту древнюю штольню и думаю: рудник как из вестерна. Те же тёмные провалы, тот же дух приключений. Только ковбоев нет, перестрелок не было, и Дикий Запад здесь ни при чём. Это наш, тувинский, таёжный Запад с легендами, холодом.
Но Час-Адыр славится не только суровой красотой и золотыми рудниками. Здесь, в самом сердце тайги, бьют ключи, которые местные называют целительными.
Один источник, главный, расположен на правом берегу реки Час-Адыр, в двух километрах от того места, где она впадает в реку Барлык. Высота — 1500 метров над уровнем моря. Вода здесь гидрокарбонатная, магниево-натриево-кальциевая. Говорят, она творит чудеса с суставами, снимает боль в спине, успокаивает нервы. Приезжают сюда не только чабаны, охотники, путешественники, те, кто знает толк в настоящем лечении, специально добираются через все бездорожье, чтобы напиться из этого источника или облиться ледяной водой. Источник выходит на террасу, возвышающуюся над руслом реки метров на сто-сто пятьдесят. А выше, метрах в трёхстах-трёхстах пятидесяти, есть второй Час-Адыр «горячий». Так его называют потому, что он не замерзает даже в самые лютые морозы. Температура там всего пять градусов, но для зимы, когда вокруг минус сорок, это действительно «горячо». Вода в обоих источниках пресная, с лёгкой минерализацией.
Местность здесь огромная, позволяющая кочевать без тесноты. Зимняя стоянка Геннадия Монгеновича находится тут же, в Час-Адыре, но в нескольких километрах от летней. В народе её даже называют «Генака кыштаа», по имени хозяина. Зимы в тайге не шутка: снег валит стеной. Бывало, что лавины сходили с окрестных гор и уносили скот. Крупный рогатый скот гибнет в такие годы десятками голов, и ничего не поделаешь, природа сильнее. Поэтому корм заготавливают впрок, с запасом, как для осады. Сенокос начинается в августе, и в это время к супругам приезжают родственники. Помогают, кто чем может. Потому что пройти зиму в одиночку почти невозможно. У всех своя работа, у детей школа, так что основная тяжесть ложится на плечи Геннадия и Долааны. Они меняются: если глава семьи следит за мелким рогатым скотом, супруга берёт на себя крупный, и наоборот. Так и живут. В холода даже за продуктами в ближайший магазин не съездишь. А тут ещё и окотик: зима - время пополнения стада. Каждый новорождённый телёнок, каждый ягнёнок - это будущее. И его надо выходить, согреть, спасти от мороза. Без сна, без отдыха - таков закон тайги.
Но награда за этот труд настоящая, не купленная в супермаркете роскошь. Мы попробовали на стоянке то, что городские давно забыли. Сметана - густая, как масло. Саржаг, ааржы - молочные деликатесы, которые не сравнить ни с одним йогуртом из магазина. А мясо... Говорю вам как человек, который пробовал баранину в разных концах республики, здесь она звучит иначе. Мягкая, сочная, с едва уловимым травяным оттенком, который дают только луга Час-Адыра. Это не просто еда - это ностальгия по детству, по тем временам, когда слово «натуральное» не было маркетинговым трюком.
Долаана Дакыловна вздыхает и признаётся:
— Продаём продукцию коммерсантам, но по небольшой цене. Хорошая выручка идёт от козьей шерсти - пух, знаете, ценится. А вот от овечьей никакого толку. Её почти не берут.
Труд чабана - это вечный диалог с погодой. Летом после дождя дороги превращаются в грязевую кашу, реки выходят из берегов, и даже могучий УАЗ застревает в броде. Воды размывают горные тропы, и добраться до Час-Адыра становится почти невозможно. Но если ты хочешь, чтобы мясо таяло во рту, а шерсть была белой как облако, другого выбора нет, нужно быть там, где настоящие угодья. Где трава сочная, вода чистая, воздух хрустальный. Многие животноводы, чтобы облегчить себе жизнь, держат скот поближе к сёлам. Но плата за это - качество. Мясо уже не то, молоко не то, да и животные чаще гибнут под колёсами машин. Аварии с участием скота на трассах - это страшная статистика.
И на этом фоне таких чабанов, как чета Саая, остались единицы. Тех, кто не ищет лёгких путей. Кто держит скот там, где ему положено быть - в горах, в тайге, на родовых пастбищах. Это образ жизни, который требует смелости, выносливости и железной воли. Так жили их деды. Так жили прадеды. И пока есть такие люди, Тува остаётся Тувой - землёй, где человек не покоряет природу, а дышит с ней в унисон.
Олча ОНДАР
Фото автора
